Египетская культура в греко-римскую эпоху (часть 1)

Шесть с лишним веков, отделяющих последнего туземного фараона от христианских мучеников и подвижников Египта, в культурном отношении представляют некоторое единство, несмотря на различие политических судеб и экономических условий Нильской долины на протяжении этого времени. Политическая история Египта со времени Александра не может быть предметом нашего рассмотрения — ее делал не туземный элемент, она является частью общей мировой жизни Средиземноморья, объединенного культурно эллинизмом, а затем и политически Римом. Но туземная великая культура имела за это время свою поучительную историю; ее угасание, обусловленное встречей с эллинством, а также распространением новой религии, представляет глубокий интерес, равно как и последствия ее пребывания в новых условиях, бок-о-бок с эллинизмом, новой мировой культурой. В этом отношении особенной разницы между птолемеевским и римским временем не было: Египет и при римских императорах считался частью греческого мира; греческий язык продолжал в нем считаться официальным; латинский элемент всегда был весьма слаб; о культурном влиянии Рима на Египет едва ли может итти речь.

Огромное количество документов на египетском и греческом языках дает возможность представить картину внутренней политики правительства, экономических условий страны, положения ее населения несравненно более полно, чем для фараоновского Египта. Несомненно, многое может дать нам материал для суждения о последнем, так как едва ли можно сомневаться в том, что новые владыки долины Нила воспользовались формами, существовавшими до них. Но отделить египетское от македонского и греческого мы далеко не всегда в состоянии. Напр., придворные чины птолемеевскго времени, эти συγγενετς, πρωτοι φιλοι и т. п., весьма напоминают древне-египетских «царских знакомых» и «семеров», василикограмматы могут быть сопоставляемы с древними «царскими писцами», но решительно отрицать македонское происхождение всего этого мы также не имеем права. — С большим правом можно говорить о воздействии древнего Египта на государственность и внутреннюю политику. Птолемеи, конечно, как владыки Египта, признавались богами, а следовательно, собственниками египетской земли и ее продуктов. Целый ряд налогов и повинностей, система обработки земли через «царских арендаторов» и т. п. также, вероятно, восходят к глубокой древности, фискальная политика Птолемеев была лишь более последовательна и меньше считалась с храмами и жрецами. Возможно, что и закон о пребывании населения в ιδια — общине в видах исправного отправления повинностей также идет из фараоновского времени. И торговая политика Птолемеев, хотя и достигла, особенно благодаря Александрии, блестящего, может быть, небывалого дотоле развития, но в значительной мере шла по намеченным еще в древности путям, возобновив сношения с Суданом и экспедицией в Пунт. Обладание Киреной делало Египет соседом и соперником торгового Карфагена; отсюда ранние связи с Римом; азиатская политика и войны с Селевкидами также в значительной мере объясняются торговыми интересами, доходившими до Синопа на севере и до Адулиса на юге. Ряд гаваней появился на берегах Чермного моря; канал к нему от Нила соединил при Филадельфе его с Александрией.

Для Александра В., Филиппа Арридея, Александра II и первых Птолемеев египетские жрецы составили тронные имена по образцу бывших в употреблении при Рамсесе II и его преемниках: «Избранник Ра, любимец Амона» (Сотеп-ни-Ра-Миамон), «Радость сердца Ра, избранник Амона», «Могуч дух Ра, Миамон» (Усер-ка-Ра-Миа-мон). Уже от имени Александра производились постройки в Карнаке и Луксоре, о чем оставлены соответствующие надписи и изображения, напр., в восточном помещении у святого святых, выстроенном Тутмосом III; имя Филиппа Арридея читается в Ермополе и Карнаке, в последнем от его имени выстроена между прочим гранитная комната во втором зале летописей Тутмоса III. Она предназначена для хранения священной барки и на стенах ее неоднократно изображен Филипп в виде фараона. По годам Александра II датировали в Египте даже после смерти его, до 305 г. 7-м годом его (310) датирована интересная надпись, увековечивающая деяние Птолемея, еще «сатрапа», в пользу храма в Буто л известная под именем «стелы сатрапа». Мы уже имели случай говорить о ней, теперь приводим ее интересное начало:

«Его величество (Александр II) находился в Азии, как царь Египта и заграницы, когда муж, по имени Птолемей, сделался великим правителем Египта. Это был юноша, могучий руками, разумный советом, полководец, твердый сердцем, не поворачивающий тыла, поражающий врагов в битве... нет подобного ему ни в Египте, ни вне его. Он принес изображения богов, которые нашел в Азии, все принадлежности культа, все священные книги храмов Верхнего и Нижнего Египта, и вернул их на свои места. Резиденцию свою, именуемую «Постройка царя Верхнего и Нижнего Египта Александра», он устроил на берегу Греческого моря — прежнее имя ее «Ракот». Он собрал много греков с их конями и много кораблей с матросами, и пошел с войском в землю сирийцев. Сразились они с ним; он пленил их сразу, увел в Египет князей их, лошадей их, корабли их, драгоценности их. Затем он отправился в область Мермерийцев и пленил их в один час, увел толпы мужчин и женщин, богов их, в возмездие за то, что они сделали для Египта. Когда он достиг Египта, сердце его услаждалось тем, что он совершил»...

Далее следует уже известный нам рассказ о возвращении храму в Буто конфискованного еще Ксерксом участка земли; историческая часть служит только, хвалебным введением, и она действительно не заботится об исторической точности; для египтянина было важно, что Птолемей вернул какие-то изображения и книги, похищенные персами во время погрома при Охе, и тем исполнил отчасти древние пророчества, а также что он наказал Кирену и пленил богов ее. Итак, Птолемей, еще не провозглашенный царем, уже вошел в роль фараона и стал в хорошие отношения к туземному духовенству. Эту политику продолжал и он, и его преемники, изображения которых в виде фараонов встречаются на стенах храмов и на стелах в огромном количестве. От Птолемея II дошло до нас две больших надписи весьма интересного содержания. В тексте, найденном в Пифоме, повествуется, после утверждения о божественном происхождении Филадельфа и длинных славословий в честь его, что в 6-й год своего царствования он отправился в Пифом, где в это время закончился постройкой храм Атума, заботился об его украшении, посетил затем находившийся вблизи другой храм Атума, сделал в него богатые пожертвования. Потом он отправился в «Персию» и возвратил оттуда еще остававшиеся там некогда унесенные изображения богов; они были с торжеством встречены в Пифоме; сюда же собрались жрецы различных храмов и получили их на руки. Через 6 лет царь опять посетил с Арсиноей «Братолюбивой» ироопольский ном, а в 16-м году приказал на восточной границе Египта для его защиты копать канал и строить стену; при этом опять были не забыты боги и храмы Пифома, получившие щедрые дары. Затем он посетил город Птолемаиду на «Кемуэре», т. е. на перешейке, и распорядился, чтобы тамошний храм был освящен ироопольскими жрецами. Потом он выслал флот из 4 кораблей «с людьми в большом количестве и способными, со всякими прекрасными произведениями Египта и других стран, под начальством главного адмирала его величества. Они отчалили из Кемуэра... Достигли Хемтит, достигли гаваней негров... Они привезли все приятное для царя и возлюбленной супруги — сестры его; был основан там город великий царский, по великому имени царя Птолемея (Птолемаида Охот). Он снабдил его солдатами его величества, всякими мастеровыми из Египта и жителями Пунта. Он возделал поля его, вспахал их волами... Ловил он многих слонов для царя там. Они были доставлены на грузовых кораблях по океану»... Затем говорится, что царь поклонился со своей женой трем священным быкам, и приводится длинный список царских пожертвований храмам. Если бы не греческие имена, да не поздняя орфография, мы бы могли принять этот текст за произведение Тутмоса или Рамсеса — опять экспедиции в Пунт и списки пожертвований. Но если Пунт в настоящее время нужен царям, то не для религиозных потребностей: их цель оживить красноморскую торговлю и добывать боевых слонов; в этом отношении политика Евергета шла далеко и оставила следы в далеком Адулисе. Общий план надписи свидетельствует, что Птолемеи понимали важность для народа его религии и содействовали превращению себя в его глазах в настоящих фараонов. Божественное происхождение и достоинство уже было окончательно закреплено за Птолемеями; брак на родной сестре, давший пару «богов Филадельфов», был еще одним звеном, связавшим македонский двор с его древнеегипетскими предшественниками. Древняя культура обнаружила свою силу и живучестъ и в том удивительном явлении, что создатели музея и типичные представители греческой образованности преклоняются перед священными быками. Еще рельефнее эта уступка верованьям подданных отмечена на другом эпиграфическом памятнике Филадельфа - мендесской надписи, поставленной жрецами в честь его за то, что он, вскоре по вступлении на престол, посетил мендесский храм, поклонился священному овну, проводил его храмовую барку по священным водам, как это делали «бывшие до него цари, согласно предписаниям; исправил повреждения, нанесенные храму варварами, и вернулся в Александрию, радуясь всему, что он сделал для отцов своих, овнов великих, живущих, владык Мендеса». Когда умерла Арсиноя, бывшая между прочим жрицей овна, в Мендесе «справляли праздник ее, оживляя душу ее рядом с овнами живущими, как это делается для душ всех богов и богинь изначала доныне, ибо Мендес - их город возрождения». С согласия жрецов культ «возлюбленной овном Арсинои Братолюбивой» был введен в мендесском храме, и затем и во всех храмах Египта; ее статую выносили в процессиях вместе с священными овнами. Мендес был по сему случаю освобожден от ввозной и вывозной пошлины в пользу казны, по представлению жрецов, удостоверивших, что мендесский ном не платил его раньше; половина обычных повинностей с этого нома была также отменена, в виду указа, изданного на этот счет некогда богом Тотом. В 21-м году было освящение отстроенного храма овна в присутствии сына царя; празднества продолжались затем при дворе. Когда явился новый мендесский овен, царь велел его освидетельствовать, после чего была торжественная интронизация его. Подобные же надписи о заботах царя о храмовых нуждах дошли из Фил, Саиса и т. п. Признание жрецами этих заслуг выразилось еще более рельефным образом в знаменитой канопской надписи, начертанной иероглифами, демотическим и греческим шрифтом по постановлению жрецов, собравшихся в новый год, совпавший с днем рождения царя Птолемея III в 239 г.:

 «Так как царь Птолемей я царица Вереника, его сестра и супруга, боги Евергеты, делают много великого, оказывая благодеяния храмам страны и постоянно усугубляя почести богам, и всячески заботятся об Аписе и Мневисе и других уважаемых священных животных страны, не жалея расходов, и так как царь спас для Египта путем военного похода священные изображения, унесенные персами, и вернул их храмам, из которых они раньше были похищены, даровал стране мир, сражаясь за нее против многих народов и царей, и так как они дали закономерное состояние жителям этой страны и других, подчиненных тому же правлению, и тик как, когда Нил однажды недостаточно поднялся и все жители в страхе ожидали бедствия, случившегося при некоторых прежних царях, они озаботились и пеклись о людях храмов и остальных жителях страны, сбавив немало из податей для спасения людей и выписав за большие деньги в страну хлеб из Сирии, Финикии, Кипра и многих других мест»... В возмездие за эти благодеяния жрецы постановили, что все жрецы на будущие времена должны именоваться, на ряду с другими титулами, также и «жрецами богов-благодетелей»; к существующим четырем чредам (филам) жрецов присоединяется пятая из тех, которые были посвящены в царствование Евергета, с их потомками; этот род должен носить его имя; в видах постоянного совпадения нового года с днем рождения царя закрепить египетский год календарной реформой — введением високоса (это важное постановление, однако, кажется, не имело последствий — год остался блуждающим).

Таковы были взаимные услуги и любезности; казалось, противоестественный союз эллинистических государей с египетскими жрецами был заключен. Первые объявили египетскую религию государственной, наравне с греческой, и согласились кланяться быкам, баранам и кошкам, вторые — служить опорой их трона и признавать их богами, подобно древним фараонам. Высшие жрецы, особенно мемфисские, считались в числе вельмож государства, и сами цари удостоивали своим присутствием их посвящения (напр., Петубаста III). Однако все это не препятствовало проведению со стороны Птолемеев последовательной политики стеснения храмов и духовенства, ослабления этой страшной для нового эллинистического государства туземной силы. Мало того, положение царя, как бога, необычайно облегчило им задачу уничтожения духовного государства в государстве. Прежде всего это дало им возможность, как земным представителям всех богов, объявить храмовую землю, ιερα γη, находящейся в их распоряжении, хотя бы и служащей для поддержания благолепия храмов я культа. Жрецы - лишь служители бога и царя, подчиненные последнему, управляемые назначенным царем настоятелем-чиновником, получающие свои места путем покупки и состоящие на жаловании (συνταξις) у правительства, собирающиеся на периодические съезды едва ли не исключительно для составления льстивых постановлений и, может быть, прошений. Храмы не были изъяты от податей, жрецы были обременены рядом налогов. Храмовая промышленность, столь развитая в древности и дававшая огромный доход, была до крайности стеснена царскими монополиями. Так, оливковое масло храмы могли со времен Филадельфа выделывать только на свою потребу в течение двух месяцев в году, производство тканей было удержано в храмах, но запрещен их сбыт; выгодой пользовалось правительство «богов». На этом же основании Филадельф произвел реформу с απομοιρα - налогом, собиравшимся жрецами в виде 1/6 виноградников и садов. В 264г. он распорядился, чтобы этот налог, исключая земли, принадлежащие храмам, шел на культ его супруги Арсинои, и часть его выдавалась храмам по его усмотрению. Таким путем было достигнуто подчинение религии и духовенства государству. Жречество было превращено юридически в корпорацию мирян, обособленную от храмов, так как храмовые должности, которые к тому же не продавались на аукционе, были сделаны наследственными и превращались в частную собственность, как и прочие владения жрецов, изъятые теперь от храмов и подпавшие под контроль и фискальную политику государства. В древнем Египте существовала тесная связь между этими элементами, можно сказать, полное проникновение и поглощение светского элемента религиозным. И теперь глава государства был и главой религии, как бог, но государство было иным; кроме того фискальная политика Птолемеев не считалась с привилегиями храмов. Если в Птолемеях в отношении их к религии и духовенству хотят видеть предшественников византийских императоров, то упускают из вида фискальную, имущественную сторону дела. Христианская церковь пользовалась большими привилегиями именно в этом отношении.

Эта политика первых Птолемеев, которым пришелся по сердцу совет Аристотеля быть для греков вождями, а для варваров господами, проводилась и в других отношениях. Македоняне и греки были господами, египтяне — подданными. Египтяне — туземцы не имели доступа к высшим должностям и военным степеням. Хотя египетское право и было признано действующим для туземцев, имевших свой суд лаокритов и пользовавшихся египетским (демотическим) языком, но скоро при туземных документах начали требовать при предъявлении в суде греческий перевод. Это повело к тому, что нередко египтяне сразу совершали акты у греческого нотариуса. Однако, туземное право было записано и продолжало признаваться. Официальным языком и в храмах был греческий.

Значительное улучшение в судьбе египтян, оказавшихся на положении метеков в своей стране, замечается с конца III в., когда у египтян стала обнаруживаться национальная реакция. Поливий приписывает пробуждение у них национального чувства тому обстоятельству, что Птолемей IV Филопатор вооружил для войны с Антиохом туземные отряды, которые приписали себе влияние на его победу при Рафии и стали помышлять о собственном царе. Возможно, что начавшийся с этого царя упадок македонской династии и внешние неудачи подействовали ободряющим образом на националистов, кадры которых успели к этому времени пополниться продуктами смешанного населения, все более и более втягивавшегося в местные интересы и туземную культуру. И вот, при Филопаторе вспыхивает восстание, упорное и кровопролитное, описание которого, к сожалению, потеряно у Поливия. Но из документов мы узнаем, что в Фивах на рубеже III и II столетий появляется туземная династия, по годам царей которой Гармахиса и Анмахиса, современников Эпифана (а может быть, частью и конца царствования Филопатора), датировано значительное количество демотических контрактов, происходящих из Фив. Ревилью, которому принадлежит несомненная заслуга открытия этих имен, пытается привести их в связь с патриотическими пророчествами, вычитанными им в так наз. «демотической хронике», которая, повидимому, представляет объяснение оракула времен Александра В. и в которой правоверная партия ждет какого-то Мессию - избавителя из Эфиопии, находившейся под властью туземных фараонов. Может быть, как предполагает Шпигельберг, эти цари были эфиопами, получившими признание в Карнакском храме Амона. Вероятно, и в других областях Египта появились номархи («династы» у Поливия), мечтавшие об изгнании греков. Смуты продолжались до конца царствования Филопатора и остались в наследство его малолетнему сыну Эпифану. О судьбе их повествуют нам сами египетские жрецы, собравшиеся в-9-й год царя (196) в Мемфис на его коронацию (αναχλητερια), справлявшуюся по древнеегипетскому обряду, и составившие здесь в честь его почетный декрет вроде Канопского, декрет также трехязычный (оригинал иероглифический), послуживший, как известно, ключом для разбора египетских письмен. Здесь, между прочим, говорится: «он (т. е. царь) приказал, чтобы все возвратившиеся эмигранты, воины и другие, которые заявили свои вражебные убеждения во время смут, вернувшись пребывали при своих владениях; он позаботился, чтобы войско всадников, пехота и корабли были посланы против тех, которые пошли на Египет морем и сушею; они делали большие издержки серебром и припасами для того, чтобы храмы и жители Египта были в безопасности. Отправился в Ликополь, город в поле Бусиритском, которым они овладели и который укрепили против осады большим количеством оружия, так как там издавна утвердился мятежный дух среди безбожных, которые, собравшись в этом городе, делали много ела храмам и жителям Египта; осадив это место, он окружил его укреплениями, рвами и крепкими стенами... Он взял в короткое время город и уничтожил всех нечестивых, которые там были, как Тот и Гор, сын Исиды ж Осириса, покорили, себе тех, которые раньше в этих местах возмутились; восставших при его отце и беспокоивших страну, не уважая храмов, отправившись в Мемфис для отомщения за своего отца и за свою корону, он наказал по заслугам»... И Поливий упоминает о взятии Ликополя, и вместе с тем прибавляет, что восставшие «династы» сдались на милость Эпифана, который «поступил с ними жестоко и тем навлек на себя большую беду». Эта беда, вероятно, заключалась в новых волнениях, но и со старыми не было кончено: Ликополь бусиритский находился вблизи столицы, в Дельте, между тем весь Египет волновался. На стенах храма в Эдфу Дюмихен прочел строительную надпись, в которой повествуется, что едва храм был закончен к 16-му году Филопатора, как «вспыхнуло восстание; толпы бунтовщиков ворвались внутрь храма... В 19-й год царя Птолемея V, царь был победителем, уничтожил бунт в стране» ... Таким образом, юг еще 10 лет не подчинялся Птолемеям, что подтверждается и документами туземных царей, дошедшими от 18 лет. Концом волнений было подчинение четырех «династов» Афина, Павсира, Хесуфа и Иробаста, отмеченное у Поливия в сохранившемся отрывке из потерянной XXII кн. Эти «единственно уцелевшие из династов» пришли в Саис и сдались на милость Эпифана. Но тот «нарушил слово» и подверг их жестокой казни. Далее говорится, что Эпифану было 25 лет; действительно, это хронологически совпадает с 19-м годом его царствования (184). Предприятие рухнуло едва ли не вследствие поведения жрецов, которые оставались верны династии, отмечали ее победы и составляли в честь царей почетные постановления, приравнивая поборников национальной свободы к врагам божества света. Их ссылка на поругание мятежниками храмов объясняется тем, что участки египетских святилищ с их солидными стенами могли служить хорошими крепостями, и восставшие широко пользовались ими для этих целей, но едва ли это одно заставило духовенство отнестись к ним враждебно — невидимому, они уже достаточно сжились с Птолемеями и признали господство их для себя выгодным. Хотя и население все более привыкало к Птолемеям, однако старые воспоминания, вероятно подогреваемые из Эфиопии и пророческими писаниями, иногда и после выражались в виде взрывов и волнений. Особенно сильно было восстание в Фиваиде в 165 г., заставившее Птолемея VII Филомитора долго осаждать Ахмим в 87—84 гг., и усмирение которого доставило много усилий Птолемею X Лафуру. До нас дошел греческий папирус, содержащий воззвание какого-то генерала к оставшемуся верным городу Пафиру, которому грозили бунтовщики, держаться и ждать приближения царского главнокомандующего Иерона с большими силами. Лишь на третий год восстание было подавлено, Фивы были разрушены и их жителям приказано расселиться по деревням. Храмы, впрочем, сохранились, и место продолжало считаться священным. Древняя столица Египта превратилась в ряд деревень и храмов, уже не имевших прежнего значения. Сюда приезжали главным образом туристы, удивлявшиеся разбросанным на протяжении 80 стадий развалинам и слушавшие загадочные для них звуки «Мемнонова колосса». Еще Страбон (XVII, 46) сообщает здесь об обычаях, напоминающих времена «супруг бога». Имя Фив или Великого Диосполя сохранилось и в римское время.

Хотя восстания и не привели к созданию туземной династии, хотя бы в том виде, как это было в персидскую эпоху, но они в значительной степени содействовали подъему туземного элемента. Жрецы сумели воспользоваться затруднениями правительства и извлекли из них для себя не малые льготы. Уже сличение каноп-ского и розеттского постановлений дает знаменательные указания. «Благодеяния» Эпифана храмам и духовенству были сопряжены с значительными убытками для казны и влекли за собой ослабление авторитета правительства, тогда как Евергет ничем не поступился из своих прав. Жрецы были освобождены от ежегодного приезда в Александрию и вероятно получили право собираться где угодно, вне бдительного ока власти. Храмовая земля или освобождалась от налога или последний сокращался; получила льготы храмовая промышленность и т. п. Датировка розеттской надписи в греческой части — перевод египетского введения; уже с Филопатора в трехязычных текстах оригиналом оказывается египетский. Освободившись от правительственного надзора, жрецы ведут последовательно свою политику, встречая сочувствие со стороны Евергета II, опиравшегося на туземный элемент в борьбе с эллинофилом братом Филопатором II. При нем произошла резня греков в Александрии и были изгнаны из нее греческие ученые и художники; в армию он охотно принимал египтян и давал им большие льготы, чем греческим солдатам. При нем, может быть, в 145 г. при его коронации в Мемфисе, жрецы получили в свои руки непосредственное управление храмовым имуществом; храмы начинают теперь сами скупать храмовые должности, освобождая их от опеки государства. Дальнейшей победой жречества был декрет Евергета II и двух Клеопатр, от 118 г. Цари утверждают за храмами владение ιερα γη и получение ими доходов, особенно απομοιρα, на которую, нуждаясь в деньгах, посягали и Эпифан и, может быть, Евергет II, распространяя взимание ее под разными предлогами и на храмовые земли; они гарантируют дальнейшие уплаты из царской казны в пользу храмов, особенно жалования жрецам. Далее, гарантируется на будущее время владение γη ανιερωμενη, представляющей угодья, пожертвованные богам; управление ею передается жрецам; правительство отказывается от взыскания недоимок за последние 50 лет со стороны жрецов различных рангов. Культ священных животных находит себе особое внимание: расходы на погребение Аписа и Мневиса принимаются на казенный счет целиком, участие казны в погребении других животных гарантируется на последующее время. Храмам предоставляется владеть купленными жреческими местами и запрещается переуступать эти должности другим. Этим жрецы из частных собственников должностей снова превращаются в служителей храмов и снова делаются сословием. Наконец, подтверждаются дарованные раньше некоторым храмам права убежищ. Эти права, к ущербу для государства, весьма щедро раздавались последними Птолемеями, и к I в. н. э. его имели даже незначительные деревенские святилища, До нас дошли и самые указы о даровании этого права. Напр., от 18-го года Птолемея XI Александра, трехязычная надпись, касающаяся храма Гора в Атрибе. Это, в связи с последовавшим в начале I в. разрешением жертвовать храмам земли без разрешения правительства, начало покрывать Египет сетью феодальных храмовых владений.

Не мало помогли смуты и подъему светской туземной аристократии. Правда, и раньше приходилось отчасти с ней считаться.

Уже Александр назначил своими наместниками каких-то номархов Петиисиса и Долоасписа, вероятно для двух половин Египта. Птолемеи удержали туземных номархов, но поставили над ними македоно-греческих стратегов и, кроме того, делали номархами и греков. Филадельф по поводу мендесских торжеств формирует себе гвардию из знатных туземных юношей. Мы уже упоминали о правнуке последнего туземного фараона Нектанеба, занимавшем ответственный пост номарха пограничной с Азией крепости Джара и бывшем командиром войск, «генералом генералов» его величества, покорившим для владыки обеих земель иностранные области. Какая-то «дочь» Нектанеба II называет себя «княгиней», владычицей обеих земель, «великой царской супругой»; она оставила свою надпись у Ахмима в посвященном богу Мину гроте, где также изображены картуши Птолемея II. В другом городе бога Мина, Копте жила опальная царица, первая жена Филадельфа, дочь Лисимаха Арсиноя I. Она имела здесь свой двор и штат, во главе которого был поставлен местный номарх Сену-хрот (?), оставивший нам посвященную в храм Мина статую с интересными надписями. Здесь он, в стиле древних текстов, перечисляет свои заслуги и достоинства, называет себя «князем во главе людей, великим в сане своем, высоким в знатности, главой придворных, стоящим по правую руку царя.... главным начальником царского гарема (?), слугой государыни, великой милостью, госпожи обеих земель, приятной сердцем и любовью, принимающей два скипетра, наполняющей дворец своими красотами, великой царской супруги, удовлетворящей сердце царя Птолемея I (!)». Он был и жрецом местных божеств, верно служил богу Мину («я — раб твой», — обращается он к нему, — «и ходил по воле твоей, ты знаешь сердце мое от зачатия моего... не спал я ночью, не ослабевал я днем, помышляя о красотах твоих в сердце моем»), производил работы в его храме, а также соорудил по обычаю того времени наос Гору, сыну Исиды, в Кусе и поставил в храме Исиды в Копте статую Арсинои. Со II в. у нас больше сведений о вельможах из туземцев; они достигают высоких гражданских, придворных и военных степеней. В Берлинском музее находится статуя саисского жреца Харсинебефа, уже в полугреческом стиле. Он называет себя командиром войск Дельты и хвалится, что он мог «возвышать из ничтожества одним словом своим», что он «стоял за своим господином и истреблял врагов его». В том же музее еще со времен Лепсиуса имеется еще более интересный памятник — надгробная плита Хахапи, сына Панеита, жившего при Филадельфе, Евергете и Филопаторе, умершего в 203 г. и погребенного в старом саркофаге V в. в аллее сфинксов мемфисского Серапея. Он называет себя жрецом в храмах Пта, Мут, Хонсу младенца — Хиркапехрота, имел обязанности при 70-дневном оплакивании Аписа и погребении Мневиса. Но вместе с тем он и его отец были «командиры матоев, охраняющие Мемфисскую цитадель, оберегающие живущих в ней, защищающие солдат ее по повелению владыки обеих земель». Таким образом, он был мемфисским комендантом или, может быть, полицмейстером в то самое время, когда его единоплеменники боролись за свободу. Впрочем, он не был чистокровным египтянином — на надписи он изобразил себя с резко выраженными семитическими чертами лица, и даже, несмотря на свое жреческое достоинство — с бородой. И тем не менее, его имя и его отца — египетские, его надпись — йероглифическо-демотическая, религия и представления — совершенно египетские; на стеле изображена, как в древности, Нут, подающая ему из дерева воду и пищу... Все это чрезвычайно характерно для Египта того времени. Наконец упомянем еще об одном вельможе — Петосорапи-Дионисии, игравшем большую роль при дворе Птолемеев VI—VII и пытавшемся поднять восстание (Диод. G. Н. 9 ч. II, IX); Mahaffy приводит в связь с этим восстание в Фиваиде и Панополе 165 г., рассказанное в том же месте у Диодора. Этот кондотьер сначала опирался на солдат, но был разбит, пытался привлечь на свою сторону туземцев. Одно время он был близок к цели. На Родосе найдена часть статуи царя египетской работы, очевидно пожертвованной в местный Серапей; на задней подставке ее оказалась демотическая надпись, содержащая посвящение Осирису-Апису и Исиде со стороны Дионисия, уроженца Ясса. Шпигельберг считает этого Дионисия тожественным с претендентом на престол и изобразившим себя в позе фараонов, в то время как демотическая надпись еще не дает ему ни царского титула, ни картуша. Таким образом и кариец из Ясса перевел свое имя на египетский лад (Дионис-Осирис) и даже вне Египта изобразил себя фараоном с демотической надписью. До нас дошел документ из этого восстания: жалоба египетского жреца храма Сокнофая в Фаюме на своих родных, присвоивших его дом, пользуясь тем, что «восставшие египтяне» заставили сжечь купчую некоего Кондила, у которого она хранилась в городе, когда последний был ими занят. Таким образом, они не пощадили и документа египетского жреца, вероятно, вследствие греческого имени хранителя документа. Восстание, очевидно, захватило и Фаюм. Другой папирус, от времени (130 г.) Птолемея IX (Евергета II), переносит нас в войну этого царя с своей сестрой Клеопатрой II и говорит об отправлении туземца-египтянина Паоя, в качестве главнокомандующего Фиваиды, против Ермонта, бывшего на стороне царицы. Такое отношение к туземному элементу, характерное для этого времени, возымело свое действие, и Ермонт перешел на сторону царя. Однако, через несколько лет (123 г.) у этого города возникла своеобразная «война» с соседним Крокодилополем, причем последний выставил 500 солдат и 20 всадников и были открыты плотины. Ермонтцы были отражены и послали просить мира. Явились 9 юношей и глава из Крокодилополя и пили с ермонтцами питье мира, насыпав между собою соли...

Упомянутый Паой носил титул συγγενης χαι στρατηγος της Θηβαιδος, и он не был единственным из туземцев, достигшим столь высокого положения, в отступление от практики первых Птолемеев. В 130 г. мы слышим о Φομμους'е, имевшем тот же титул при Сотире II. На рубеже птолемеевской и римской эпох жил Птолемей, сын Пана, жрец и казначей храма Хатор в Дендера, носивший еще при Августе полученный им раньше титул συγγενης, стратега, «брата фараона» и т. п. От него остались демотические надписи в Дендера, повествующие о работах при храме, возобновлении храмовым братством Горсамтау и преддверия в храме Гора в Эдфу. Он же упомянут в указе Птолемея XI как исполнитель воли царя о даровании храмам больших благодеяний и некоторым из них права убежища.


Категория: КУЛЬТУРА ДРЕВНЕГО ЕГИПТА | Добавил: konan (22.12.2008)
Просмотров: 1186 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]